В июле 2011 года в музей-заповедник «Тарханы» от тамбовского коллекционера С.Н. Денисова поступило несколько интересных предметов. При этом, как это часто случается в процессе поиска и сбора музейных предметов, удивительным образом переплелись события, происходившие в разные годы и, казалось бы, не имеющие никакого отношения друг к другу. Между тем, события эти связаны с именем одного из самых известных почитателей творчества М.Ю. Лермонтова И.Л. Андроникова и тамбовского коллекционера Н.А. Никифорова.
Впервые Ираклий Луарсабович Андроников побывал в Тарханах в 1948 году. Произошло это при следующих обстоятельствах. Большая группа московских писателей, ученых и артистов ехала из Пензы в г. Белинский (бывший уездный город Чембар в 20-ти верстах от Тархан, где жил В.Г.Белинский – В.У.) для участия в мероприятиях, посвященных 100-летней годовщине со дня смерти критика. Находившийся в составе делегации И.Л. Андроников попросил остановить ему в Лермонтово, чтобы посетить музей любимого поэта (дорога на Чембар, как раз в те дни переименованный в г. Белинский, проходит мимо села Лермонтово, бывшие Тарханы – В.У.), так как чувствовал: «…не может мимо проехать, не имеет на это права». Осмотр музея в составе многочисленной делегации, среди многолюдных толп посетителей музея никак не мог удовлетворить И.А. Андроникова, и он стал «хлопотать», чтобы руководитель группы А.А. Фадеев разрешил ему остаться до следующего утра, а назавтра со всеми вместе вернуться в Пензу. «Александр Александрович Фадеев подумал… и разрешил».
Тарханы. И.Л. Андроников на усадьбе
1948 год
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Весь день Ираклий Луарсабович бродил по бывшей барской усадьбе, в которой прошли детство и отрочество будущего поэта, осматривал экспозиции, тарханские церкви, склеп и могилу М.Ю. Лермонтова. Позднее в «Рассказах литературоведа» И.Л. Андроников описал свое пребывание в Тарханах: «Этот скромный домик, эти тенистые аллеи, эти тихие пруды и бесконечный простор говорят сердцу и воображению нисколько не меньше, чем многие тома о жизни и творчестве Лермонтова. Встречи с колхозниками села Лермонтово, с сотрудниками музея, благоговейное их отношение к памяти Лермонтова, эти безмолвные процессии у входа в прохладном склепе глубоко взволновали меня».
С особенным чувством лермонтовед рассказывал о смотрителе тарханской часовни Андрее Ивановиче Исаеве: «Сторожит часовню и водит по ней экскурсии сторож-колхозник, лет примерно семидесяти. Никогда и нигде еще не доводилось мне видеть и слышать такого экскурсовода! Он рассказывает о Лермонтове так живо, так подробно и достоверно, что, кажется, он был командирован в ту эпоху и только недавно вернулся».
Между прочим, А.И. Исаев изложил И.А. Андроникову «свое предложение в Союз писателей»: прислать в день гибели М.Ю. Лермонтова «небольшую делегацию» от писателей, «чтобы один стихи почитал, а другой речь сказал. И возложили бы». Такое предложение А.И. Исаев объяснил тем, что он считает: М.Ю. Лермонтов достоин того, чтобы писательская делегация приехала специально к нему, а не «походя», случайно проезжая мимо. Ираклий Луарсабович не только передал «товарищу Фадееву» просьбу «сторожа при могиле Михал Юрича», но через месяц сам вместе с другими в день памяти поэта приехал в Лермонтово. Об этом свидетельствует сохранившаяся запись в книге отзывов, сделанная И.Л. Андрониковым: «25 июля 1948. Мы приехали к Лермонтову, чтобы возложить на его могилу венки от имени советских писателей и ученых».
С этого времени имя И.Л. Андроникова неразрывно связано с «Тарханами».
Тарханы. 150-летие со дня рождения М.Ю. Лермонтова. Возложение венков на могилу поэта. Первый справа – И.Л. Андроников
4 октября 1964 года
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Тарханы. 150-летие со дня рождения М.Ю. Лермонтова. Делегация писателей у входа в барский дом. Второй слева – И.Л. Андроников
4 октября 1964 года
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Музей бережно хранит не только найденные им лермонтовские реликвии, но и все, что связано с самим лермонтоведом. Вот книга отзывов с его вышеприведенной записью. Вот на фотографиях 1964 года И.Л. Андроников запечатлен в Тарханах: выступает на юбилейной лермонтовской научной конференции, стоит у могилы поэта, дает автограф профессору Пензенского педагогического института К.Д. Вишневскому и другие. Хранится в музее книга «Лермонтов. Исследования и находки» с дарственной надписью, подаренная автором в год 150-летия со дня рождения поэта: «Дорогому музею Михаила Юрьевича Лермонтова в Тарханах, который всегда в сердцах и в мечтах. Ираклий Андроников. 4 окт. 1964». А вот сопроводительное письмо Андроникова к бесценному дару в музей – альбому Солнцевых с рисунком и автографом поэта: «Я передаю этот альбом … в дом, в котором Лермонтов провел первые тринадцать лет своей прекрасной и удивительной жизни. Пусть он лежит здесь…»
Тарханы. 150-летие со дня рождения М.Ю. Лермонтова. И.Л. Андроников дает автограф профессору Пензенского педагогического института К.Д. Вишневскому
4 октября 1964 года
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Тарханы. 150-летие со дня рождения М.Ю. Лермонтова. Участники юбилейной лермонтовской конференции. В центре – И.Л. Андроников, С.А. Андреев-Кривич, В.А. Мануйлов
4 октября 1964 года
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Известно, что Андроников разыскал и передал в музеи поэта большое количество лермонтовских реликвий. «Литературовед-скороход, путешественник, странник … мчится без оглядки за тысячи километров ради старой бумажки, на которой начертано хоть несколько слов рукою Глинки, Вяземского или безмерно им любимого Лермонтова, – писал Корней Чуковский. – И так огромен, так жарок его интерес к этим лермонтовским неведомым строчкам, что кажется, узнай он, что одна из этих бумажек лежит на дне Атлантического океана, он, ни медля, нырнул бы в океанскую пучину и вынырнул с этой бумажкой в руке».
Сам И.Л. Андроников утверждал: «Даже полтора столетия спустя еще возможны самые неожиданные находки, связанные с именем и творчеством одного из самых гениальных писателей, когда-либо живших на земле». Жизнь подтверждает справедливость слов лермонтоведа. Новые находки, о которых далее пойдет рассказ, действительно неожиданные и удивительные, связаны с именем И.Л. Андроникова.
Рисунок М.Ю. Лермонтова из альбома Солнцевых, подаренного музею И.Л. Андрониковым
Первая половина XIX века
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Уже после смерти И.Л. Андроникова в начале мая 1995 года в музей позвонила его вдова Вивиана Абелевна Андроникова. Она сообщила, что у нее, по всей видимости, должна быть вещь, принадлежавшая М.Ю. Лермонтову, но что она не может хорошенько разобраться, и просила приехать помочь ей. Таким образом мне посчастливилось познакомиться с этой удивительной женщиной. В первые же минуты нашего знакомства, буквально «с порога», Вивиана Абелевна рассказала мне о том, что с помощью сотрудников Гослитмузея она разбирает архив мужа. Просматривая переписку, она обнаружила письмо тамбовского краеведа Н.А. Никифорова от февраля 1962 года, следующего содержания: «Дорогой мой Ираклий Луарсабович. Посылаю вам с дочерью одну из «половинок» рукояти оружия (кавказского), принадлежавшего М.Ю. Лермонтову, хранившегося после его гибели у бабушки.
В 1919 – 1920 году клинок был выброшен, а рукоятку «поделили» сестры.
Мне удалось найти только одну половинку. Распорядитесь по своему усмотрению. Эта вещь по праву принадлежит Вам – как лучшему другу М. Лермонтова.
Всегда Ваш Н. Никифоров».
Письмо это привело В.А. Андроникову в большое смятение, так как она твердо знала, что никакую «половинку» рукояти кавказского оружия поэта ни в один лермонтовский музей Ираклий Луарсабович не передавал. Это означало, что она должна быть в доме, но все ее поиски оставались тщетными. Это ставило в тупик и сильно огорчало вдову лермонтоведа. Она сокрушенно повторяла: «Если я этого не найду и не передам в музей Лермонтова, на моей душе останется большой грех». Единственным вариантом после длительных поисков оказался несколько странный на ее взгляд предмет: закрепленная на тяжелой мраморной пластине металлическая «штука», украшенная растительным орнаментом. С нею Вивиана Абелевна стала обращаться ко всем окружающим, но те только пожимали плечами, так как серебряный с черневым узором предмет на мраморной пластине мало чем походил на оружие, больше напоминал декоративное украшение.
Письмо Н.А. Никифорова И.Л. Андроникову
Февраль 1962 года
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Письмо Н.А. Никифорова главному хранителю музея В.П. Ульяновой
Октябрь 1995 года
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Вивиана Абелевна достала «эту штуку», и мы вместе стали думать, каким образом она может быть рукоятью. При внимательном осмотре выяснилось, что крепление к пластине – более позднее, не родное. Дальше все оказалось просто. Если рассматривать предмет отдельно от пластины, все становится понятно: и продольное отверстие в нижней части (в него вкладывался клинок), и назначение расширения в верхней его части, и то, что если снять с пластины эту половинку и к плоской ее части (той, что лежит непосредственно на мраморе) приложить точно такую же вторую, получится полноценная рукоять.
Радости Вивианы Абелевны не было предела. Она поспешила поделиться ею с пришедшим из школы внуком, затем – с возвратившейся с работы дочерью, и все были счастливы тем, что наконец-то мучившая ее проблема благополучно разрешилась. Вивиана Абелевна была уверена в том, что только по чистой случайности реликвия осталась в доме. От имени своего мужа она передала уникальный предмет в дар музею, считая это своим долгом. «Ираклий Луарсабович непременно подарил бы это «Тарханам», – повторяла она. – У нас дома ничего такого не хранится: если Ираклий Луарсабович находил что-то интересное, он сразу же передавал все в музеи. И этот эфес (так Вивиана Абелевна называла рукоять – В.У.) должен быть в музее Лермонтова».
Обладая несомненно более высокими нравственными и духовными качествами, чем многие окружающие, она умела видеть в других лучшие качества и откровенно восхищаться ими. В продолжение всей нашей встречи Вивиана Абелевна от души расхваливала и сотрудников Гослитмузея, помогавших ей разбирать архив мужа, и лермонтовский музей в Тарханах, в котором была двадцать лет назад, и директора музея Тамару Михайловну Мельникову, и меня – за то, что сообразила, каким образом «эта штука» может служить «эфесом», на все хватало доброты и щедрости ее сердца.
Так случилось, что через две недели Вивиана Абелевна Андроникова скончалась. А нам предстояло атрибутировать и описать ее дар.
В то время у меня не было ни достаточного опыта работы, ни достаточных знаний для полноценного описания предмета. С уверенностью можно было сказать, что в текстах М.Ю. Лермонтова встречаются описания кавказского оружия:
«Отделкой золотой блистает мой кинжал…»
«В серебряных ножнах блистает мой кинжал, Геурга старого изделье… »
«Оправа сабли и кинжала блестит на солнце, за спиной
Ружье с насечкой золотой…»
Лермонтов не раз обращался к образу кинжала как символу душевной стойкости и твердости:
Люблю тебя, булатный мой кинжал,
Товарищ светлый и холодный.
Задумчивый грузин на месть тебя ковал,
На грозный бой точил черкес свободный
...
Ты дан мне в спутники, любви залог немой,
И страннику в тебе пример не бесполезный.
Да, я не изменюсь и буду тверд душой,
Как ты, как ты, мой друг железный.
Живя на Кавказе, поэт пользовался предметами восточного происхождения, в том числе оружием. В «Описи имения, оставшегося после убитого на дуэли Тенгинского пехотного полка поручика Лермонтова», составленной 17 июля 1841 года, в числе прочего значатся: «полусабля с серебряным темляком», «пистолет черкесский в серебряной обделке с золотою насечкой в чехле азиатском», «кинжал с ножиком с белою ручкою, при нем поясок с серебряным с подчернию прибором 16 штук и жирничка серебряная же», «шашка в серебряной с подчернию оправе с портупеею, на коей 12 пуговиц серебряных с подчернию». Часть восточного оружия М.Ю. Лермонтова была передана друзьями и родственниками поэта в первый музей М.Ю. Лермонтова, созданный в 1883 году в Санкт-Петербурге при Николаевском Кавалерийском училище и хранится в настоящее время в фондах Института русской литературы и искусства в Петербурге.
Рукоять, подаренная В.А. Андрониковой, казалась такой изящной, что первой мыслью было: это рукоять кинжала, причем, вполне возможно, детского или женского – не того ли, например, о котором поэт написал: «Лилейная рука его мне поднесла»? Но любые версии необходимо доказывать, и я поехала в Государственный Исторический музей, в отдел восточного оружия.
Заведующей отделом была в то время Эмма Григорьевна Аствацатурян. Она сразу определила, что рукоять принадлежала не кинжалу, а ятагану, и сделала его описание: «Половина рукояти турецкого ятагана. Ятаган восточно-анатолийского типа, конца XVIII – первой половины XIX вв. Половина рукояти железная, с напаянным тонким серебряным листом, украшенным гравировкой и чернью. Орнамент симметричный, стилизованный, растительный. По центру сверху вниз размещен черневой стебель, в середине которого расположен круг с шестиконечной звездой; в середине звезды – восьмилепестковая розетка. Остальная часть заполнена трехлепестковыми листьями».
Э.Г. Аствацатурян показала мне коллекцию восточного оружия ГИМа, и я убедилась, что грозное оружие кавказских воинов конца XVIII – первой половины XIX вв. – сабли, ятаганы, шашки – действительно имели не только красивые, но и очень изящные рукояти. Ятаган – холодное колющее и рубящее оружие, обоюдоострое, составляет середину между саблей и кинжалом, употреблялось в Азии и на Кавказе. Большой знаток этой темы, Э.Г. Аствацатурян много рассказывала о том, какое огромное значение имело оружие на Востоке, и подарила мне свою только что вышедшую книгу «Оружие народов Кавказа». М., 1995г. (здесь и далее использованы сведения из указанной книги Э. Аствацатурян).
Рукоять ятагана, принадлежавшего М.Ю. Лермонтову
Конец XVIII – начало XIX века
Из фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы»
Для воинственных народов, населяющих кавказские и азиатские страны, оно было не только средством вооружения – хотя, конечно, в этом состояло его главное назначение. Производство оружия у горцев было высоко развито издавна. Изготовленное известными мастерами, отделанное серебром и золотом, оно имело само по себе высокую материальную ценность, служило предметом торговли, обмена, входило в плату за невесту, использовалось в важных расчетах. Каждый горец с 20 до 60 лет считался воином и обязан был иметь полное вооружение.
Изготавливалось оружие практически в любом селении, но существовали и специализированные центры: Кубачи. Амузги, Казанище и другие, они славились далеко за пределами Кавказа. С другой стороны, большой популярностью на Кавказе пользовались западно-европейские и азиатские клинки. Рукояти и ножны к ним делали кавказские умельцы, при этом отделка их отличалась изяществом и высоким мастерством. Чаще всего это было серебро с гравировкой, чернью и позолотой – наиболее популярный вид отделки оружия в XVIII – XIX веках. Чернью по серебру наносились оригинальные узоры, обычно стилизованные растительные орнаменты. По-кубачински они назывались «тутта» и «мархарай», в других местах иначе. Два эти узора были основными. «Мархарай» («заросль») – ассиметричный узор, в нем спирали и разводы, густо усаженные завитками, листочками и цветочками различной формы, разбегаются в разные стороны. Узор «тутта», т. е. «ветка», – симметричный. В основе его вертикально вытянутый стебель с отходящими симметрично в обе стороны завитками, листьями и цветами. Промежутки заполнялись мелким рисунком. Эту композицию мог выполнить только очень опытный мастер. Узор описываемой рукояти ятагана восходит к орнаменту «тутта».
Дальше необходимо было по возможности выяснить историю бытования ятагана. Естественным образом, в первую очередь мы попытались разыскать Н.А. Никифорова. К счастью, Николай Алексеевич был жив. В ответ на просьбу сообщить все, что касается описываемого предмета, Н.А. Никифоров (к тому времени уже 90-летний, ослепший и больной) написал: «Время стерло подробности получения полручки сабли, – как мне помнится, – серебряной с чернью, изготовленной кавказскими мастерами, возможно, Кубачи. Есть знатоки, которые могут сказать: кем и когда сделана сабля.
Через мои руки, перед глазами и перед памятью прошел не один десяток предметов истории. Едва припоминаю рассказ передававшего или передавшей, что клинок в первые годы революции был выброшен в колодец, а ручка поделена между сестрами, может быть, просто между родственниками. Кто и когда укрепил ее на мрамор? – вспомнить не могу ни при каких обстоятельствах.
В Тамбове до сих пор ходит рассказ о том, что от одного к другому коллекционеру передается сабля М. Ю. Лермонтова. Как она попала в Тамбов? неведомо...
Возможно, у Михаила Юрьевича было несколько сабель; вспомните этот период, когда ковры настенные сплошь были увешаны холодным оружием. Это увлечение, возможно, не миновало и Лермонтова. Так что версия о том, что ручка от сабли и сабля, – вполне возможно, – принадлежали Лермонтову. Человек он был состоятельный и романтик».
Как видим, Н.А. Никифоров называл оружие, которому принадлежала рукоять, саблей.
В лермонтовское время увлечение восточными предметами и в особенности оружием, поскольку военное дело, военная карьера были весьма престижными, действительно, являлось массовым.
Описывая кабинет Печорина в Петербурге, М.Ю. Лермонтов в романе
«Княгиня Лиговская» пишет: «На полу … разостлан был широкий…. ковер, разрисованный пестрыми арабесками, – другой персидский ковер висел на стене… и на нем развешаны были пистолеты, два турецкие ружья, черкесские шашки и кинжалы»
В повести «Кавказец» о русском офицере, едущем в действующую армию на Кавказ, Лермонтов пишет: «Он еще в Петербурге сшил себе ахалук, достал мохнатую шапку и черкесскую плеть на ямщика. Приехав в Ставрополь, он дорого заплатил за дрянной кинжал и первые дни, пока не надоело, не снимал его ни днем, ни ночью».
Едущий на Кавказ «в действующий отряд по казенной надобности» офицер Печорин имеет при себе «шашку в серебряной оправе» и «дагестанский кинжал».
Сослуживец Лермонтова А. И. Цейдлер, командированный «в отдельный Кавказский корпус... для участия в военных действиях против горцев», сразу же по прибытии в Тамань купил у татарина «прекрасную шашку и кинжал».
Лермонтов служил на Кавказе, участвовал в кровопролитных сражениях. Более того, он командовал сотнею «летучих охотников, которые действовали как партизаны, а потому брили головы, одевались по-черкесски и презирали огнестрельное оружие». Говоря его же словами, «он понял вполне нравы и обычаи горцев».
Описывая себя в боевом черкесском наряде, его герой Печорин говорит: «И точно, что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна лишнего, оружие ценное в простой отделке».
Оружию воин придавал первейшее значение. «Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре», – сказано у Лермонтова в повести «Бэла» о Казбиче. Бывалый кавказец Максим Максимыч с презрением отзывается об осетинах: «Преглупый народ... ничего не умеют... и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь».
У лермонтовского «настоящего» кавказца, знающего во всех тонкостях быт горцев, «завелась шашка, настоящая гурда и кинжал – старый базалай».
