«Вся петербургская литература на диване Одоевского...», – писал С.П. Шевырев М.П. Погодину в 1838 году, как нельзя лучше передавая значение личности Владимира Федоровича Одоевского для петербургского общества того времени. Этот родовитый человек сыграет важную роль и в жизни М.Ю. Лермонтова, став нравственным ориентиром для «вошедшего в моду» поэта, духовный мир которого жадно впитывал и свойственную В.Ф. Одоевскому философичность, и особый взгляд на музыку, и демократичный характер.
Имя М.Ю. Лермонтова привлекло В.Ф. Одоевского, как и многих, в 1837 году, когда появились «непозволительные стихи» на смерть А.С. Пушкина. Личное же их знакомство произошло предположительно в начале 1838 года, когда поэт передал В.А. Жуковскому для печати в «Современнике» «Тамбовскую казначейшу». Так случилось, что В.Ф. Одоевский был соредактором последующих томов пушкинского журнала, где вскоре появилось «Бородино», ближайшим сотрудником «Литературных прибавлений» А.А. Краевского, где была опубликована «Песня про…купца Калашникова», и соредактором «Отечественных записок», где М.Ю. Лермонтов печатался постоянно.
Многим современникам был знаком литературный салон В.Ф. Одоевского. Дом писателя занимал особое место в культурной жизни Петербурга. Человек разносторонней образованности, удивительно трудолюбивый, он углубленно занимался эстетикой, педагогикой, историей и теорией музыки, увлекался оккультными учениями, за что получил прозвище «русского Фауста».
О «вечерах» Владимира Федоровича вспоминал М.П. Погодин:
С тех пор, как Одоевский начал жить в Петербурге своим хозяйством, открылись у него вечера, однажды в неделю, где собирались его друзья и знакомые – литераторы, ученые, музыканты, чиновники. <…> Здесь сходились веселый Пушкин и отец Иакинф с китайскими, сузившимися глазками, толстый путешественник, тяжелый немец барон Шиллинг, воротившийся из Сибири, и живая, миловидная гр. Ростопчина, Глинка и проф. химии Гесс, Лермонтов и неуклюжий, но многознающий археолог Сахаров. Крылов, Жуковский и Вяземский были постоянными посетителями. Здесь явился на сцену большого света и Гоголь, встреченный Одоевским на первых порах с дружеским участием. Беспристрастная личность хозяина действовала на гостей, которые становились и добрее и снисходительнее друг к другу.
Владимир Федорович, по воспоминаниям музыканта В.Ф. Ленца, принимал по субботам после театра. Прежде 11 часов приходить к нему было рано. В доме не существовало «тягостного обычая» представлять гостей друг другу. Описывая обстановку салона, автор воспоминаний рисует величественную фигуру супруги князя:
Княгиня, величественно восседая перед большим серебряным самоваром, сама разливала чай, тогда как в других домах его разносили лакеи совсем уже готовый. Ее называли la bell Сreole, так как она цветом лица похожа была на креолку и некогда славилась красотой…
Супруге Владимира Федоровича М.Ю. Лермонтов в мае 1840 года подарит экземпляр романа «Герой нашего времени» с такой надписью: «Герой нашего времени» упадает к стопам ее прелестного сиятельства, умоляя позволить ему не обедать».
М.Ю. Лермонтов начал посещать салон В.Ф. Одоевского осенью 1838 года. Здесь Михаил Юрьевич познакомился с известными литераторами, музыкантами, учеными, в том числе и И.И. Панаевым. «Я в первый раз увидел Лермонтова на вечерах князя Одоевского», – писал известный литератор и будущий редактор возрожденного в 1847 году журнала «Современник». Личность хозяина салона Иван Иванович описывал так:
Когда я в первый раз был у Одоевского, он произвел на меня сильное впечатление. Его привлекательная симпатическая наружность, таинственный тон, с которым говорил он обо всем на свете, беспокойство в движениях человека, озабоченного чем-то серьезным, выражение лица постоянно задумчивое, размышляющее, – все это не могло не подействовать на меня. Прибавьте к этому оригинальную обстановку его кабинета, уставленного необыкновенными столами с этажерками и с таинственными ящичками и углублениями; книги на стенах, на столах, на диванах, на полу, на окнах. <…> Меня поразил даже самый костюм Одоевского: черный шелковый, вострый колпак на голове и такой же длинный до пят сюртук делали его похожим на какого-нибудь средневекового астролога или алхимика.
Сохранились воспоминания И.И. Панаева и о том, что покрой этого костюма был снят у В.Ф. Одоевского А.А. Краевским, редактором «Отечественных записок», что свидетельствует о популярности как самой личности Владимира Федоровича, так и его образа жизни.
Следует заметить, что Владимир Федорович с увлечением изучал и естественные науки. В. Соллогуб вспоминал:
Одоевский Владимир Федорович
П.Ф. Борель с фотографии С.Л. Левицкого. 1860-е годы
Бумага, литография
Из собрания музея-заповедника «Тарханы»
Весь погруженный в свои сочинения, Одоевский употреблял свой досуг на изучение химии, и эта страсть к естественным наукам очень накладно отзывалась на его приятелях: он раз в месяц приглашал нас к себе на обед, и мы уже заранее страдали желудком; на этих обедах подавались к кушаньям какие-то придуманные самим хозяином химические соусы, до того отвратительные, что даже теперь, почти сорок лет спустя, у меня скребет на сердце при одном воспоминании о них.
При этом гости чувствовали себя в салоне В.Ф. Одоевского, как дома. Е. Скайлер, американский ученый, писатель, путешественник и дипломат, познакомившийся с В.Ф. Одоевским в 60-х годах XIX века, подтверждал это:
Несмотря на то, что он был первый аристократ в России, он, может быть, был величайший демократ. В его знаменитом и любопытном кабинете, в котором все русские писатели, от Пушкина до графа Толстого, так часто беседовали, где сидели Глинка и Берлиоз, и все музыканты, и в самом деле все замечательные люди России…все были равны и совершенно дома.
Возвращаясь к периоду начала 40-х годов, когда В.Ф. Одоевский и М.Ю. Лермонтов были частыми гостями еще одного небезызвестного литературного салона Карамзиных, отметим, что вероятнее всего именно Владимир Федорович познакомил поэта с именитым семейством.
Приехав в Петербург 8 февраля 1841 года, М.Ю. Лермонтов тем же вечером посетил В.Ф. Одоевского. Это был период их особенного сближения и дружбы. В ряду общих литературных и философских интересов объединяющей стала и особая музыкальность обоих.
В.Ф. Одоевский не просто обладал талантом музицирования, который отмечали в нем еще в период обучения в Московском Благородном пансионе, он внес огромный вклад в становление русской музыкальной школы. Излагая романтический взгляд на природу музыки, в рассказе «Мир звуков» он отмечал:
Вы хотите осязать то руками, – сказал старец с улыбкою, – что понимается духом; вы хотите определить неопределенное, вычислить неисчислимое, духовное рассечь, как грубое вещество. Тщетное, смешное усилие! Уловите прежде солнечный луч в хрустальную чашу и взвесьте его.
Владимир Федорович придерживался мнения, что из всех видов искусства только музыка способна передать «невыразимое». В.Ф. Одоевский не только отлично знал историю и теорию музыки, но был пианистом, композитором и, как свидетельствуют современники, блестящим чтецом нот. А. Фету он заметил однажды, что не знает, кто обучил его музыкальной грамоте, поскольку читал ноты с тех пор, как себя помнит. Любимым композитором Владимира Федоровича был И.С. Бах. В.Ф. Ленц вспоминал, что Одоевский «был ученый музыкант и в игре превосходил меня значительно. Бахова музыка была ему как своя. На Фильдов лад играл он превосходно, прямо читая ноты». Среди посетителей его салона был и Михаил Иванович Глинка, в музыкальной жизни которого Владимир Федорович принимал деятельное участие.
В знак особой признательности перед последним отъездом на Кавказ М.Ю. Лермонтова подарил В.Ф. Одоевскому картину «Вид Крестовой горы». Ответным подарком могла стать записная книжка Владимира Федоровича с надписью: «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам, и всю исписанную». Возможно, увозил поэт ее в дорожной шкатулке орехового дерева, которая хранится в фондовой коллекции музея-заповедника «Тарханы». В качестве напутствия в книге была сделана запись из Евангелия: «Держитеся любове, ревнуйте же к дарам духовным, да пророчествуете». На этих страницах уезжающий навсегда М.Ю. Лермонтов оставит, по свидетельству А.П. Шан-Гирея, «несколько стихотворений, последних, сочиненных им», среди которых – «Спор», «Сон», «Свиданье», «Выхожу один я на дорогу» и многие другие, отнесенные к вершинам творчества поэта. Завет В.Ф. Одоевского исполнит А.А. Хастатов, возвратив книгу хозяину в декабре 1843 года... Несмотря на то, что поэт успел заполнить только 27 из 257 листов, уже в № 12 «Отечественных записок» за 1843 год и в № 1 за 1844 год будут опубликованы доселе неизвестные стихи погибшего поэта. Помимо деятельного участия В.Ф. Одоевского в собирании и публикации творческого наследия М.Ю. Лермонтова, известны и опыты переводов его стихов, сделанные Владимиром Федоровичем: собственноручно он дал подстрочный французский перевод «Воздушного корабля».
Все, кто пытается охватить весь спектр занятий и увлечений В.Ф. Одоевского, рано или поздно сталкиваются с пониманием многогранности его личности: писатель, философ, музыковед, ученый, просветитель, популяризатор науки. Всему, чем занимался Владимир Федорович, он отдавался полностью. Особенное впечатление производит не раз озвучиваемая мысль этого незаурядного человека: перо пишет плохо, говорил В.Ф. Одоевский, если в чернильницу не прибавить несколько капель собственной крови. Вероятнее всего она была близка и безвременно ушедшему М.Ю. Лермонтову.